«Небесный почтальон Федя Булкин» – щемящий и поэтичный спектакль, пронизанный тонкой меланхолией и любовью к людям. В его основу лег одноименный роман лауреата премии «Русский букер» писательницы Александра Николаенко.

Ритмизованная проза, с внутренними ритмами, специфической пунктуацией и отказом от стандартного линейного сюжета действует оглушительно сама по себе. А если учесть, что Николаенко в своих текстах реконструирует детское сознание, через призму которого она задает себе и миру экзистенциальные вопросы, то становится очевидно – спектакль-иллюстрация здесь невозможен в принципе. Найти ход, позволивший показать мир глубоко травмированных, но светлых людей, удалось Андрею Хисамиеву. Ученик Юрия Бутусова предсказуемо акцентирует свое внимание на рвущейся наружу боли двух героев (бабушки и ее внука). Гипертрофированная чуткость и сострадательная эмпатия, с которой он подошел к непростой истории преодоления безысходного внутреннего отчаяния, подкупают. Будучи автором инсценировки, Хисамиев сократил текст таким образом, чтобы парадоксальное чувствование мальчика Феди Булкина перестало быть литературным приемом. В этом спектакле оно – буквально – ответ на вопрос, как жить после смерти близких.

Семилетний Федя живет с бабушкой, уверенный, что его родители уехали в командировку «строить Град Небесный». Он копит деньги на билеты и пишет трогательные письма Богу Морозу с просьбой отпустить маму с папой к нему на новогодние каникулы. Его диалоги с бабушкой похожи на остроумные философские диспуты о жизни, душе и смерти. Чего стоит одна только фраза «сколько же можно спать спокойно в открытом космосе, бабушка, на никем не управляемой-то Земле?!», или «трудно с Богом человеку, а без него стократ хуже». Недетская глубина вопросов и ответов этих двоих поразительным образом контрастирует с ощущением зыбкого счастья, разлитого в воздухе этого спектакля. Хисамиев нежен с героями, о которых ставит, кажется, он вместе с ними уверен, что все всегда будут вместе. И живые, и мертвые. Потому что смерти нет, а любовь никогда не перестает.

Замечательно работают в этом спектакле актрисы – хрупкая Екатерина Грибанова (Федя Булкин) и Елена Половинкина (Бабушка). Не спекулируя на мелодраматичности, они существуют на очень тонкой границе между трагедией и комедией (высший пилотаж для любого актера). Никто из них не пытается играть возраст, не «хлопочет лицом» и не утрирует серьезную интонацию. Они играют живых узнаваемых людей. Любящих, добрых и бесконечно одиноких перед лицом непоправимой смерти самых дорогих людей. Их надежда – друг в друге, спасение – тоже.

Безупречное актёрское существование – главный козырь постановки. Собственно, режиссерские решения сознательно притушены, неагрессивны. Но внимательный зритель непременно разглядит и целостную художественную структуру спектакля, и продуманность художественных компонентов (забористый саундтрек, отличное пространственное решение, говорящий свет). На камерной сцене Красноярского ТЮЗа установлен всего один столб для линии электропередач, как метафора непрекращающегося пути. Этот же столб исполняет функции новогодней елки и христианского креста, на котором распято столько судеб. Немного снега, сломанная тумбочка и вазы с ромашками, - и оживает образ безымянного советско-русского города, в котором живут такие вот безымянные феди и их бабушки. И пока они живут и любят друг друга земля, как диско-шар из бутусовских шедевров, продолжит свое движение в холодном космосе. И федина записка «Богу о нас» непременно дойдет до адресата.

Фото Дмитрия Штифонтова

Наталья ВИТВИЦКАЯ, сайт «Театрал», 5 сентября 2026 года

На фото — Мурат Абулкатинов на сборе труппы Красноярского ТЮЗа (2026) © пресс-служба Красноярского ТЮЗа

Премьеры первой половины сезона можно охарактеризовать как «сказочные» — хотя сказки, которые появятся в репертуаре театра, будут рассчитаны не на самых юных зрителей, а на взрослых и подростков. В октябре штатный режиссёр Красноярского ТЮЗа Ксения Пещик (недавно выпустившая премьеру и в Петербурге — спектакль «Наследили здесь!» в Театре в Театральном музее) представит камерную постановку «Снегурочка» по одноимённой пьесе Островского. Спектакль, «где основной темой станет взросление, а через мифологический сюжет будут раскрываться проблемы, волнующие современных подростков и их родителей», заявлен как «авторская интерпретация» знакомой истории в синтетической форме: соавторами Пещик станут хореограф Наталья Шурганова и художник Даниил Ахмедов.

Сам Ахмедов, много работающий и как режиссёр, выпустит вторую осеннюю премьеру Красноярского ТЮЗа: в ноябре на Большой сцене появятся «Сказки Пушкина», которые превратятся в «фэнтези-драму». Очевидно, что в число источников вдохновения этого «театра художника» входит и одноимённый спектакль Роберта Уилсона. Погружение в визуальную реальность «вдохновлявших Пушкина народных сказок, загадочного, пугающего и волшебного пушкинского лукоморья» для зрителей, которые придут на премьеру, начнётся ещё до спектакля: в театре появится придуманная художницей Ольгой Никитиной «тематическая гиперинсталляция». Отметим, что Пушкин — один из главных авторов в сегодняшнем репертуаре Красноярского ТЮЗа, заново осмысляющего наследие классика вместе со зрителями разных возрастов: здесь идут «Евгений Онегин» и «Дубровский» главного режиссёра театра Мурата Абулкатинова, а весной появился и рэп-мюзикл Маши и Ильи Додылиных «Барышня-крестьянка». Над премьерой вместе с Даниилом Ахмедовым будет работать драматург Лара Бессмертная.

Во второй половине сезона в репертуаре театра появятся две «собачьи» истории из русской классики, исследующие на деле природу человечности: главный режиссёр Тверского ТЮЗа Юлия Беляева поставит «Каштанку» Чехова, а выпускник мастерской Юрия Бутусова в ГИТИСе Андрей Хисамиев — булгаковское «Собачье сердце». Оба режиссёра уже знакомы зрителям Красноярского ТЮЗа: Юлия Беляева в 2025 году поставила здесь спектакль «Карлик Нос» по мотивам сказки Гауфа, а Андрей Хисамиев в прошлом сезоне выпустил две камерные постановки на основе современных текстов — «Гриша не свидетель» по книге Насти Рябцевой и «Небесный почтальон Федя Булкин» по роману Александры Николаенко.

На фото — момент сбора труппы Красноярского ТЮЗа (2026) © пресс-служба Красноярского ТЮЗа

Кроме того, в марте выйдет премьера, анонсированная театром ещё год назад: Саша Золотовицкий поставит спектакль по книге воспоминаний Лидии Чуковской «Памяти детства: Мой отец — Корней Чуковский». Изначально предполагалось, что эта работа будет камерной, однако в итоге премьера пополнит репертуар Большой сцены Красноярского ТЮЗа.

Наконец, в завершение сезона выпустит новый спектакль главный режиссёр театра Мурат Абулкатинов. Постановка под рабочим названием «Решетнёв» будет посвящена реальному человеку — одному из основоположников советской космонавтики. Пьесу на основе документальных материалов и воспоминаний создаёт для спектакля драматург Елизавета Булаева, выпускница мастерской Павла Руднева и Михаила Дурненкова в ВШСИ. При этом для режиссёра премьера во многом станет продолжением исследования важных для него тем и сюжетов: юности и прощания с ней, эпохи оттепели и её завершения. «Это история о мечте, науке и силе человеческого духа, центром которой станет образ выдающегося учёного, конструктора космической техники Михаила Решетнёва, — говорится в пресс-релизе. — Он руководил специальным конструкторским бюро в Красноярске-26 (Железногорске). Тогда, в середине 60-х, Решетнёву было всего 30, а средний возраст специалистов КБ составлял примерно 25 лет».

Помимо этого, с 4 по 17 сентября в Красноярском ТЮЗе пройдёт традиционный фестиваль «Язык мира». Помимо московских постановок («Ревизор: комедия в стихах» Юрия Квятковского и Московского Губернского театра, «В списках не значился» Владимира Машкова и Театра Олега Табакова, спектакль-дуэт Юлии Пересильд и Павла Акимкина «Вафельное сердце» — проект фондов «Галчонок» и «Территория»), на смотр привезут спектакли из Твери («Людвиг XIV и Тутта Единственная» Юлии Беляевой и Тверского ТЮЗа), Лесосибирска («Мёртвые души. Том второй» Олега Липовецкого и театра «Поиск»), Шарыпова («Записки доктора Б» Андрея Хисамиева и Городского драматического театра) и Петербурга («Белые ночи» — постановка ещё одного «бутусовца», Ивана Шалаева, и Театра имени Комиссаржевской).

Елена АЛДАШЕВА, журнал ТЕАТРЪ, 3 сентября 2026 года

фото Дмитрия Штифонтова

Зайду с козыря, сразу признаюсь, что я люблю все ваши спектакли, но «Гоголь. Экспонаты» – один из самых ценных для меня в театральной картине города. А для вас? Что в нем такого, чего нет в других ваших спектаклях?

Он первый в моем личном рейтинге. Не потому, что остальные хуже, – просто там была особая моя включенность. Я исследовал глубину тестов Гоголя, собирал её по разным произведениям, и получилось самое важное высказывание лично для меня. Поэтому вдвойне приятно, когда зрители замечают не только «Аладдина» и «Алиsу», но и сложного Гоголя.

А как так сложилось в карьере, что вы пришли к визуальному театру?

Стечение обстоятельств. Все началось со «Снежной королевы». Тогда команде спектакля захотелось сделать не просто новогоднюю сказку для детей, а серьезное, смысловое высказывание, где была бы объемная работа всех цехов: и композитор, и хореограф, и сложная режиссура. И мне тоже хотелось создать мир, который был бы равноправной частью этого высказывания. Так получилось, что визуальная составляющая взяла на себя больше, вышла на первый план. Ученые говорят: мы воспринимаем 70 % информации глазами. В моих спектаклях форма действительно выходит на первый план. Но за ней всегда стоят музыка, хореография, драматургия и литературные смыслы. Это как слоеный пирог: каждый новый пласт открывается постепенно. «Снежная королева» получилась именно такой, хотя специальных целей удивить кого-то я не ставил. Просто доверился процессу.

Это доверие – оно ведь не только ваше, но и театра?

Абсолютно. Нафантазировать можно много, талантливых ребят в мире хватает. Но важно, чтобы режиссер посмотрел эскизы, выслушал и сказал: «Да, идём». Зачастую художники предлагают безумные идеи, а им не доверяют. Здесь – доверили. И театр тоже подхватил, вложился. Без этого триумвирата – художник, режиссер, театр – ничего бы не выстрелило. Тем более для спектакля «6+» это был риск: казалось, что слишком сложно, слишком агрессивно для детей. Но спектакль идет до сих пор. И уже выросло несколько поколений детей, которые приходят к нам снова.

Как рождаются ваши визуальные миры? С чего начинается спектакль: с идеи, материала, случайного образа?

Все начинается с выбора материала. Это главная отправная точка. Режиссер определяет направление, мы обсуждаем с театром, жмём руки – и дальше я начинаю эту историю «раскручивать», как пружину. Добавлять слои, усложнять. Сейчас, например, занимаюсь сказками Пушкина. Я понимал: я – визуальщик, мне интересен мир фэнтези, сложно сочиненный, не бытовой. Поэтому выбрал сказки. Перечитал, освежил в памяти, сузил выбор до пяти, потом до трех – «Сказка о царе Салтане», «Сказка о Мертвой царевне и семи богатырях», «Сказка о Золотой рыбке». А дальше в размышлениях начинается самое интересное: почему старик со старухой живут в землянке тридцать три года и у них нет детей? Какие отношения у мачехи и падчерицы? Ты углубляешься, разбираешь, и постепенно, как из пластилина, начинает лепиться образ. Делаешь эскизы, презентацию, запускаешь в цеха. И параллельно приступаешь к репетициям.

А для артистов начало работы – это всегда чистый лист?

Да. Ты полгода-год вынашивал идею, погрузился в новый мир. А у них – пустота. Им нужно объяснить, показать, ввести в эту вселенную. И тогда начинается совместное сочинительство. Подключается хореограф, художник по свету, композитор. Мы с Женей Терёхиной работаем уже много лет, и в нашей совместной работе бывает так, что мы с ней пообщаемся, после разговора у нее рождается музыкальная линия, и я могу от неё оттолкнуться даже. Она присылает музыку, я слушаю в наушниках и вижу сцену – ритм, настроение, эмоцию.

Что растит ваш визуальный багаж?

Все. Насмотренность. Мировая живопись, архитектура, кино, мультипликация, фэшн-индустрия. Никогда не знаешь, что тебя натолкнет – старый голливудский фильм или случайная выставка. При этом мы живем в реальности, и то, что происходит в культуре сегодня, – за окном, – нельзя игнорировать. Ты должен держать руку на пульсе всего. И из этого огромного микса рождается твоя история.

Вы всегда берете не одну историю, а несколько, миксуете, уходите от прямого прочтения. Почему?

Мне скучно делать «в лоб», чтобы все сразу поняли: вот это про то, закончилось этим, жили долго и счастливо. Я сам себе усложняю задачу. Если брать Гоголя – я ориентируюсь не на одно произведение, а соединяю их. В случае с «Аладдином» у нас не было пьесы – мы брали текст из книги, переносили его в прямую речь, выбирали важные сцены. То же будет и с Пушкиным. Я не даю артистам однозначных ответов. Мы не ставим финальных точек. Задаем зрителям несколько вопросов – и пусть каждый выбирает, как ответить сам. Я люблю выходить после спектакля в фойе и прислушиваться к впечатлениям зрителей, и иногда они трактуют финал так, как я даже не предполагал. Оказывается, можно прочесть вот так, а можно – иначе. Это как с фильмами, которые смотрел двадцать лет назад: пересматриваешь и понимаешь, что там вообще другие смыслы.

Получается, идея спектакля не должна звучать вслух?

Ни в коем случае. Персонажи не должны произносить идею. Она должна возникнуть у зрителя в голове. Он смотрит – и в какой-то момент щелкает: «А, так вот это про что». В этом вся соль. Да, кому-то это сложно, кто-то не поймет – как в Гоголе, если не читал. Но если из зала из трёхсот десяти человек хотя бы несколько выходят с этим щелчком, приходят снова, приводят других – значит, я двигаюсь в правильном направлении. И я дорожу этой обратной связью больше всего.

Как вы отмечали, получается слоеный пирог: дети считывают одно, взрослые – другое. Это же как современное искусство, где зритель остаётся без готовых ответов, но получает поле для интерпретации.

Именно. В «Аладдин. Сын портного» то же самое. Дети приходят за картинкой, спецэффектами, полетами, фокусами. Им достаточно яркого зрелища. А взрослые видят историю отношений, психологические триггеры, сложные связи между мужчиной и женщиной. Каждый берет свое. Я придерживаюсь этой концепции – слоеного пирога. И мне кажется, в этом и есть театр, который не устаревает.

Но это сложный путь. Есть текст, который сразу выкладывает все на полочку. Вы же идете через образ, работу с артистами, сопротивление материалов.

Люди, которые связывают жизнь с театром, – все немного странные. И я в том числе. Моё занятие должно быть в первую очередь интересно мне самому. Тогда что-то получится. Неважно, шьёшь ли ты обувь, печёшь торты или ставишь спектакли – интерес должен быть искренним. Ты должен кайфовать от процесса. Мне интересно, когда сложно. Когда тебя не сразу понимают – и артисты, и цеха. Когда десять мастерских говорят: «Это невозможно, не полетит, не выгнется». И ты споришь, доказываешь, показываешь референсы, объясняешь на пальцах. Это борьба. Но я, видимо, без этого не могу. Я от этого получаю удовольствие. В моменте, когда твоя мысль материализуется. Сначала это – эскизик, макетик. Потом – сцена. И вот уже живые люди ходят, говорят, летают, танцуют. Все движется, машинерия работает, декорации дышат. Смотришь и понимаешь: этого не было – я это придумал, мы это сделали. И когда спектакль складывается, на него приходят зрители, приходят снова, приводят детей, а те уже выросшие приводят своих – мне больше никаких бонусов не надо. Это истинное наслаждение.

Но можно же упростить: взять готовую пьесу, раздать текст, нашить костюмов...

Можно. И это тоже имеет право на существование. Пусть будет такой театр. Но мне интересно другое. И, наверное, у меня бы даже не получилось иначе. А это – получается. Значит, я этим и буду заниматься.

Это же целый образ мышления: как рождается и как воплощается в жизнь?

Наверное, да. Мне хочется верить, что у меня креативное мышление. Я визионер, визуальщик. Я воспринимаю мир через цвет, свет, метафоры, формы, образы. И уже потом наполняю их смыслами. Иногда сначала рождается идея, и ты думаешь: «Это важно, это нужно протянуть. Но через что? Через какой предмет? Через какой образ?» По-всякому бывает. Это полная свобода. Нет рецепта, нет инструкции. И мне кажется, конец карьеры – когда ты точно знаешь, как сделать успешный спектакль. Все равно всегда поиск. Всегда переживания. Всегда синдром самозванца: «А вдруг это просто случайно? А вдруг больше не получится? А вдруг никто не придет?» И я сейчас не лукавлю. Это правда. Ты через эти мысли, сомнения перешагиваешь – и делаешь. До последнего. Со стопроцентной включенностью.

Но при этом у вас выстраивается точная архитектура: драматический компонент, визуальный, музыкальный. Как вы настраиваете этот баланс, чтобы все не распадалось?

Это и вкус, и опыт, и постоянная сверка с командой. В моих спектаклях я беру на себя и сценографию, и костюмы – не потому, что не умею делегировать, а потому что в вопросах вкуса, эстетики, стиля правильнее, когда все ведет один человек. Подвести под один знаменатель, выдержать в единой стилистике. А потом подключаются композитор, хореограф, художники по свету и видео. Мы смотрим прогоны и честно говорим друг другу: здесь перевес драматизма, здесь слишком много хореографии. И находим баланс. Но на берегу мы договариваемся о главном: я делаю визуальный театр, театр художника. Форма – на первом плане. Но не визуал ради визуала, не красота ради красоты. Мы не в цирк уходим. Важно, чтобы у зрителя остались мысли, вопросы, ощущение, что он соприкоснулся с чем-то важным.

Говорят, вы стираете границы между искусствами, создаете синергию...

Да, я все время подогреваю свой интерес. Можно просто выйти и спеть песню – многие так делают. А можно спеть ее, летая над залом. Или находясь в стеклянном кубе. И добавить пластику, видео, поменять угол зрения. Я постоянно задаю себе вопрос: «А можно так? А давайте так?» Но опять же – не трюк ради трюка. В «Аладдине» уместны полеты и фокусы, в «Гоголе» их почти нет – и он при этом один из самых дорогих для меня спектаклей. Все служит материалу. Каждый раз подход разный. И это держит в тонусе. Мы в сценическое полотно закладываем цитаты из живописи, общего культурного контекста. Но не чтобы похвастаться, а потому что эта картина, этот образ работает на драматургию, на автора, на историю. Пусть 70% зрителей не заметят, но если кто-то увидит «Полет влюбленных» Шагала в одной из знаковых сцен, это уже ценно. Это не пасхалка в киношном смысле, это другой уровень диалога со зрителем. Ты проживаешь не созерцание, а погружение. Материал проникает в тебя, и ты его перерабатываешь.

И при этом вы не требуете от зрителя предварительного чтения?

Хочется, чтобы человек пришел и без подготовки унес что-то свое. Что-то понял, что-то не понял – и ушел с вопросами, на которые будет искать ответы дома. С Гоголем сложнее, с Пушкиным – иначе. Пушкин у нас в ДНК, мы его впитали с детства. Начинаешь фразу – и знаешь продолжение. Но именно это и создает сложность.

Давайте раскроем карты – следующий ваш спектакль в ТЮЗе по сказкам Пушкина выйдет этой осенью?

Да, премьера в конце ноября. Мне давно хотелось поработать именно с этим материалом. Даже когда выбирали между Пушкиным и Гоголем, – тогда взяли Гоголя, потому что меня с детства привлекает его мистика, чертовщина, таинственность. Но после «Снежной королевы» стало понятно: мне интересен мир сказок, фэнтези, придумывания новых миров. И мы, конечно, пришли к Пушкину.

И сразу Лукоморье?

У меня, как у любого читателя, наверное, «Пушкин» – это сразу Лукоморье. Может, это банально. Но как визионер я вижу этот мир: русалок, витязей в чешуе, колдуна, царя. Что такое Лукоморье? Это мировая ось, мир между мирами. Баба-яга – страж входа, проверяет, как ты пойдешь дальше. Волк – проводник. Кот на цепи – цикличность бытия. И в этом разбираться, изучать – невероятно интересно. Я хочу взять пролог из «Руслана и Людмилы» и начать с него свой спектакль.

Потому что это и есть вход в мир?

Да. Сам Пушкин так сделал: он вставил Лукоморье как пролог к «Руслану и Людмиле», чтобы читатель был готов к тому, что дальше может быть все что угодно. Несмотря на то что основным материалом для будущего спектакля стали сказки Пушкина без Лукоморья эту вселенную представить сложно, поэтому именно этот образ станет отправной точкой.

Это как рамка, в которой существуют сказочные персонажи. А вы помните свое первое столкновение со сказками Пушкина в детстве? Может, тогда уже родились образы, которые хочется передать сейчас?

Да, помню. У мамы была книга – она сшила вместе несколько тоненьких изданий с картинками. И читала мне. Я до сих пор вспоминаю эти яркие образы: Иван-царевич на Сером Волке, царевна в темнице тужит, волк ей верно служит. Эти картинки – и еще старая мультипликация – отложились во мне визуальным отпечатком. Я их вспоминаю до сих пор.

А про что для вас сейчас сказки Пушкина? Не было желания их осовременить? 

Мы с артистами как раз это разбираем. Их можно перенести в современность, погрузиться в психотипы, в бытовые ситуации. Есть даже сериал «Сказки Пушкина для взрослых». Но я боюсь закопаться в этой бытовухе. Для меня важны визуал, мифология, фантазия. Не хочется приземлять Пушкина человеческими разборками – кто и кого приревновал. Там заложено что-то гораздо более глубокое. Осовременить можно, но пока не хочется. Для меня важно найти именно пушкинское ощущение мира и рассказать эту историю через образы.

Вечные темы ведь никуда не делись...

Да, ревность, зависть, жадность – они были и будут, поэтому классика, которая работает со всеми этими темами, всегда остается актуальной. Но я хочу затронуть в «Сказках Пушкина» и философские смыслы: человек и Бог, борьба света и тьмы, добра и зла. Это рамка всех рамок. Вот такие истории. Просто и глобально.

В ваших спектаклях всегда есть спецэффекты. Здесь тоже будет театральная магия?

Безусловно. Мы живем в мире, где дети выросли на «Гарри Поттере» и «Звездных войнах». Их уже не так легко удивить. Но очень важно, что во мне до сих пор живет внутренний ребенок. Он радуется, когда летает ковер в «Аладдине», когда голова Будды движется, когда Алиса парит над залом. Я сам первый кайфую от этих «игрушек». Они стали дороже, сложнее, но восторг остался. И я буду продолжать радовать своего внутреннего ребенка.

Вы создаете настоящие «живые картины» – декорации в этом спектакле тоже будут масштабными?

Да, декорации создаются сразу в нескольких городах. Часть конструкций изготавливают в Москве, часть – в Санкт-Петербурге, некоторые элементы производятся в театральных мастерских. Такой подход продиктован не желанием распределить работу, а масштабом проекта: собственные мастерские просто не способны выполнить весь объем в одиночку. После этого все конструкции со всей страны доставляют на площадку грузовыми фурами, где их собирают воедино.

Вы создаете пространство для удивления. И дети, и взрослые считывают это?

Ребенка не обманешь. Взрослый может промолчать, дипломатично пропустить мимо, но ребенок – он либо верит, либо нет. И если он не верит – ты потерял его. Высший пилотаж – удивить ребенка. Когда он верит, что Алиса летает, а перед его глазами происходит настоящее волшебство – значит, мы все делаем правильно. Это наш кайф.

Но ведь важен баланс: с одной стороны, воплотить сложную идею, с другой – сделать доступным для всех возрастов...

Да, мы не делаем спектакли для избранных. Мы возвращаемся к слоеному пирогу: ребенок считывает одно, взрослый – другое, пенсионер – третье. Я переживал, что в «Гоголе» громкая сцена отпугнёт пожилых зрителей. А потом вижу – сидят две дамы преклонных лет, смотрят до конца, аплодируют. Они видели сотни прочтений классики с дамами в кринолинах и с веерами. А тут звучит Party like a Russian, и им нравится. Значит, мы на верном пути.

Как вы думаете, почему ваши спектакли становятся хитами? Выключайте скромность!

Я не ставлю такой цели. Я искренне верю: если ты честен с собой, если делаешь с любовью, без халтуры, без лукавства – тогда что-то получается. Я просто занимаюсь тем, что люблю. Когда приходит обратная связь – это бонус. Но я не работаю на кассу или на ожидания публики. Это конец карьеры. Я берегу своего внутреннего ребенка и просто делаю то, что мне интересно.

Визуальный театр существует на границе перформанса и зрелища. Как спектаклю не превратиться просто в красивые спецэффекты?

Ключевое слово – оставаться живым. Спектакль тяжелее сохранить, чем создать. Уходят артисты, стареют костюмы, механизмы. Важно, чтобы у всех горели глаза. Чтобы идея, заложенная много лет назад, не выветрилась. В этом будущее визуального театра – не в гонке за формой, а в умении сохранить живое сердце спектакля. Это дороже любых спецэффектов.

А как вы вообще все это выдерживаете? Ведь это колоссальная нагрузка: и творчество, и структура, и люди, и организация...

Я еще и главный художник театра, у меня есть ежедневные обязанности. С артистами я говорю на одном языке, с плотниками и сварщиками – на другом. Художник-сценограф по образованию – это прирожденный балансер между творцами и технарями. Мне это помогает: я сам могу поговорить с артистами, а потом прийти к мастерам и сказать: «Нужны крылья, которые распахиваются, и тросики, чтобы взлететь». Образование сценографа дает мне этот навык. Режиссерскую роль мне было сложнее примерить, и я до сих пор притираюсь к ней. А вот функция художника – она моя. Я системный человек, люблю таблицы, структуру. В хаосе сложно существовать, поэтому все у меня разложено по полочкам.

Век технологий, нейросети... Вы не боитесь, что театр потеряет актуальность?

Нет. Театр – это живое. «Титаник» мы смотрим в кино уже двадцать лет, и он остается прежним. А «Алиsа», поставленная двенадцать лет назад, сегодня – совсем другой спектакль. Артисты поменялись, третья девочка играет маленькую Алису. Всё происходит здесь и сейчас, в метре от тебя. Живые эмоции, живые глаза. Нейросети – прекрасный инструмент, я сам с ними играю, рисую, сочиняю. Но они не заменят живого человека на сцене. Театр – он про правду. И пока есть эта правда, театр будет жить.

Красноярский ТЮЗ сегодня – одна из самых сильных точек развития визуального театра в России. Как вы видите будущее этого направления? Куда оно должно двигаться?

Я, честно говоря, не очень люблю громко говорить о своем театре в таких масштабах – директор, наверное, меня за это поругает. Но если серьезно, то для меня главное не в том, чтобы кричать о себе. Главное – сохранить то, что у нас уже есть. И это тяжелее, чем создать что-то новое. Визуальный театр – это не про гонку за спецэффектами. Это про способность удерживать идею, про то, чтобы у артистов горели глаза, про то, чтобы спектакль не выветривался, не становился рутиной. Материальная часть стареет, люди уходят, приходят новые, механизмы изнашиваются. Но если внутри остается живое зерно – если спектакль дышит, если в нем есть что искать и открывать заново, – он остается театром, а не просто красивой картинкой. Мы стараемся это сохранять. Поддерживать и развивать – не вширь, а вглубь. Не множить количество, а беречь качество. И если нам это удается – значит, мы движемся в правильном направлении.

Фото: Ксюша АРБУЗОВА

Текст: Александра ТАЯНЧИНА

журнал «Стольник», июль-август 2026 

Сейчас постановки из серии ЖЗЛ снова в моде: в Театре Ермоловой вышел «Чуковский» с Данилой Козловским, в Театре Образцова уже несколько лет идет на аншлагах «Я – Сергей Образцов!» С Евгением Цыгановым, Театр Наций выпускает спектакли «Горький. Любовь» Филиппа Гуревича и «Вознесенский. Цветет миндаль» Романа Шаляпина.

В общем-то, биографические истории всегда востребованный и благодарный жанр. Но если о Пушкине, Лермонтове, Чехове мы знаем все или почти все, что не мешает режиссерам ставить и снимать все новые байопики, то об Иване Андреевиче Крылове такого не скажешь. Кто, кроме филологов и историков, знает что-то о его непростой судьбе? Что он голодал в детстве в осажденном Пугачевым Оренбурге и заработал так называемый «синдром блокадника», поэтому и был невоздержан в еде всю оставшуюся жизнь, а над ним за это постоянно подшучивали. Что долго едва сводил концы с концами, пытался служить, издавал сатирические журналы, писал не слишком успешные пьесы, пока не нашел своего призвания баснописца. Что так и не решился жениться и всю жизнь прожил со своей прислугой Фенечкой и потом завещал свое состояние ее дочери. В общем, есть о чем рассказать. И можно только поаплодировать Сойжин Жамбаловой, которая выбрала для своей (надеемся, не последней) премьеры в Красноярском ТЮЗе такого нетривиального героя. 

В ее постановке «дедушка Крылов» выглядит не бронзовым памятником с Патриарших, а живым человеком без лакировки: смешным и неловким, порой неудобным и не всегда приятным. Актер Анатолий Пузиков, кажется, создан для этой роли. В его герое уживаются лень и вальяжность Обломова (его прототипом, кстати, и стал Крылов) и юношеский азарт (известно, что писатель был страстным игроком и спускал в карты тысячи), увлеченность и патологическая рассеянность, ранимость, обидчивость и невнимательность вплоть до безразличия по отношению к близким. Он не может запомнить имя кухарки (Алина Чупахина), которая служит у него несколько лет, и не отвечает на жалобные письма брата Левушки в трогательном исполнении Рената Бояршинова. 

Спектакль устроен многослойно – в нем одновременно присутствует несколько уровней. Есть уровень биографический, с основными событиями жизни писателя, а есть литературный, где оживают герои его сочинений. При этом они вольно переплетаются между собой, и реальные люди с помощью карнавальных масок и костюмов превращаются в ворон, лисиц, муравьев и других героев басен. Например, в басне «Кошка и Соловей» выведена величественная Екатерина Вторая (Светлана Киктева), которая лично приглашала Крылова к себе на обеды и приемы и дипломатично закрывала его вольнодумные журналы.

Но все же сценическое пространство условно разделена на две части. На первом плане течет реальная, бытовая, не слишком счастливая, но размеренная жизнь Крылова: свадьбе со своей возлюбленной, «попрыгуньей-стрекозой» Аннушкой (Анна Соловьева), он предпочел уютный диван холостяка. А в глубине пустой сцены, за занавесом, открывается мир его фантазий, залитый холодным мистическим светом.

Но есть и третий слой – он служит точкой входа для нас, современных зрителей, которые с Крыловым сталкиваются только в детстве, проходя басни во втором классе, если они, конечно, не поступали на актерские отделения театральных вузов. Спектакль начинается со сцены то ли школьного утренника, то ли театрализованного урока, где учительница (отличная характерная роль Екатерины Кузюковой) уставшим монотонным голосом рассказывает что-то о Крылове, а дети в масках животных вымученно отвечают у доски.

Сойжин Жамбалова вспоминает «детство наше золотое» вовсе без сентиментальной ностальгии – для нее это болезненная тема. К ней она обращалась и в спектакле «Калечина-Малечина» в Няганском ТЮЗе, где артисты в личных монологах вспоминали свой детский травматичный опыт. В «Баснях» таких прямых документальных вставок нет, но есть фрагменты черно-белого «хоум-видео», возникающие иногда на боковых порталах сцены и вносящие в действие щепотку нашего здесь и сейчас.

Спектакль вообще выдержан преимущественно в минорных тонах, что, согласитесь, не характерно для крупной формы в ТЮЗах, где привыкли приносить смех и радость, и тем более для постановки по басням, жанру сатирическому. Но часто веселые вещи пишут очень грустные люди – и кажется, это как раз случай Крылова. Персонажи басен выглядят порой зловеще, как Козел и Осел (Александр Князь и Антон Заборовский), завлекающие Крылова в карточную игру, или целая толпа чучел Ворон и Лисиц из разных версий известной басни от Эзопа до Лафонтена и Лессинга. А иногда они предъявляют претензии автору: почему, мол, в его сочинениях так мало мартышек и сплошные клише (что это такое, они вряд ли знают, «но слово красивое»). 

Второй акт начинается с игры в снежки, но веселая забава оказывается метафорой декабрьского восстания на Сенатской площади, где Крылов тоже был, но не примкнул к участникам. И когда на школьной доске рисуют силуэты декабристов и пишут мелом их имена, Иван Андреевич то добавляет, то трусливо стирает свое. Слишком жива в памяти угроза Пугачева «повесить капитанского сына» – до старости является ему в ночных кошмарах. Зима, наш национальный культурный код, тут вообще становится царством смерти: перед болезнью и кончиной Фенечки они наряжают серебристую рождественскую елку, брат Левушка, уходя из жизни, делает «след ангела» в сугробе, а после гибели Пушкина снег засыпает уже всю сцену. Известно, что поэт дружил с Крыловым и заходил к нему за день до дуэли. А в спектакле он появляется в образе стройного, утонченного Комара (Артем Цикало), который жалуется на сквозняк в квартире приятеля, словно заранее чувствует загробный холод.   

В учебнике пишут даты жизни: 1769–1844 годы. А за этой черточкой – целая судьба. Учительница жалуется, что дети не хотят ничего знать ни про Крылова, ни про его басни, где столько таланта, ума и остроумия. И веришь, что ей по-настоящему обидно за Ивана Андреевича, не как за классика, а как за яркого, незаурядного человека, который мог бы нам, нынешним, многое рассказать, если б мы захотели услышать. И Сойжин Жамбалова с Красноярским ТЮЗом дают зрителям эту прекрасную возможность.

PS: Уже на поклонах в спектакле звучит старая советская песенка из фильма «Приключения Электроника»: «Ведь ты - человек, ты и сильный, и смелый, Своими руками судьбу свою делай. Иди против ветра, на месте не стой, Пойми, не бывает дороги простой». Но в новой медленной аранжировке и в исполнении самой Сойжин она звучит совсем не по-пионерски бодро, а задумчиво и философично: мол, жизнь прожить – не поле перейти, в любое время.

Фото: Дмитрий Штифонов

Марина Шимадина, Петербургский театральный журнал, №1, 2026

На сцене театра юного зрителя показали постановку по рассказу Андрея Платонова — писателя-фронтовика, прошедшего войну и знающего о её цене не понаслышке.

В центре сюжета — капитан Иванов, который после четырёх лет разлуки возвращается домой победителем. К жене. К детям. Но война не отпускает просто так. Что произошло в семье за годы отсутствия? Как изменился сам герой? Сможет ли он разобраться в собственных чувствах и заново научиться жить в мире?

⠀
Война страшна не только смертями. Она въедается в человека, становится привычкой. Жена привыкает жить без мужа. Дети — выполнять взрослую работу. Солдаты — к окопам и землянкам. А когда всё заканчивается, начинается самый трудный путь: назад к себе.

Полностью фоторепортаж смотрите на портале Культура24.
⠀
Фото: Андрей Болотов/Культура24

27 марта в мире празднуют День театра. Попросили драматурга, режиссёра Театра юного зрителя, выпускницу Института филологии и языковой коммуникации СФУ Ксению Пещик коротко, буквально пунктиром, рассказать, каково это – быть литературоведом и режиссёром, смотреть на художественный текст под разными углами. Что сбылось, чего хотелось бы, и какой спектакль хочется вынашивать и баюкать на руках прямо сейчас. И, конечно, о пожеланиях нынешним студентам ИФиЯК.

• «Часто спрашивают, можно ли работать режиссёром без должного образования. Конечно, можно, но стоит ли? Я входила в профессию, имея только филологическое образование. В этом случае ты берёшь на себя большую личную ответственность. Сколько бы ни было прочитано книг, сколько бы репетиций ты ни посетил – всё равно окажешься в репетиционном зале с актёрами один на один и нужно пробовать принимать режиссёрские решения.

Да, на режиссёрском факультете ты тоже не освоишь профессию до конца, это возможно только в практике. Однако, пройдя некоторый путь, я пошла в Высшую школу сценических искусств, в мастерскую Константина Аркадьевича Райкина – и выпускаюсь в этом году как режиссёр драматического театра. У меня есть «багаж» спектаклей, опыт, но я сожалею, что не поступила в Школу раньше.

• Литературоведческий и режиссёрский разбор текста – совершенно разные вещи. Со временем я поняла, что, наверное, филологическая база делает отношения с текстом более… лёгкими? Свободными? Режиссёрскую работу я начинала с написания пьес. Потом поняла, что интересно не писать, а работать с написанным дальше. В режиссёрском деле Шекспир, например, это вершина, к которой нужно прийти. А как филолог ты проходишь его произведения на первом курсе, едва сойдя со школьной скамьи. В какой-то мере это лишает страха перед величием. Филолог с любым текстом серьёзен, погружается одинаково.

Возможно, я смелее в работе с текстом – дописываю, переделываю, смешиваю фрагменты. Ощущаю структуру текста, развитие персонажей. Мы действительно очень много читали. Кафедра истории литературы и поэтики была моей любимой. Преподаватели там прекрасные. После филфака я читала всё, вплоть до этикеток на продуктах, не могла остановиться. Этот накопленный объём прочитанного даёт ощущение лёгкости манёвра, тексты собираются как конструктор. Не боишься собирать самостоятельные истории. Я веду историю, не отпускаю её, процесс работы с текстом по-прежнему нравится, но уже в ином качестве – в плоскости режиссуры.

• Режиссёр это тот, кто переводит литературный текст в реальность на сцене. Филологи ищут символы, образы и идеи. Режиссёрский анализ очень конкретный, жизненный. Играть идею невозможно. Нужно зримое осязаемое воплощение. Режиссёр ищет ключ к произведению. Чем может стать этот текст? Пластической историей? Детективом – преследованием, хотя изначально в тексте об этом не говорилось? В текст нужно пристально вглядываться, но не воспроизводить дословно.
• Любимый спектакль – тот, над которым трудишься сейчас. Хотя все прошлые работы мне дороги, я прошла с ними определённый путь. Сейчас лечу в Петербург, там будет театральный фестиваль в Музее театрального искусства. И я режиссирую спектакль-призрак, как мы его назвали, про жительницу Ленинграда – Федосью Дементьевну Барулину. Она работала в музее Ленинградского государственного академического театра драмы им. А.С. Пушкина в 20-40-е годы уборщицей и какое-то время, после смерти руководства и сотрудников охраняла наследие музея. Эта женщина пережила блокаду, ей пришлось оберегать музейные фонды от мародёрства и разрушений. Я дико интересуюсь личными историями и, взяв за отправную точку жизнь этой женщины, мы начали думать, что с ней стало после смерти. Вдруг она осталась призраком в музее, который сберегла. Невидимым хранителем. Просто не сохранилось бы ничего, если бы не она. В первой части наша Федосья Дементьевна рассказывает о сотрудниках Музея – как ведут себя, какие оставляют следы. Во второй – о знаменитостях, связанных с музеем. А третья часть посвящена зрителям. Так эта женщина становится связующим звеном, рассказчиком, от лица которого идёт повествование, мифическим персонажем, хранящим следы каждого, кто побывал в музее…
• Взрослые полны стереотипов о молодых людях. Мы делаем спектакли для детей и подростков, но мы уже взрослые, между нами и зрителем – дистанция. Поэтому в спектакле ТЮЗа «Первая любовь» мы с драматургами и поэтами Катей Троепольской и Андреем Родионовым проводили поэтическую лабораторию: собирали тексты подростков про любовь. И потом писали спектакль на основе этих высказываний. Это чтобы понять, как в действительности чувствует подросток.

И кстати, если работа честная, ни разу я не слышала от нашего зрителя отзывов типа «Фу, Евгений Онегин – это школьная программа, скучно». Театр – это диалог со зрителем. Нужно смело заходить в диалог. Мы делаем с подростками много проектов, есть подростковый совет. Постоянные обсуждения идут. «Мой папа», «Мам, мне страшно» и «Первая любовь», – целиком о подростках. Мы не пытаемся нравиться, мы хотим поговорить честно.

• Чего я желаю студентам ИФиЯК СФУ? Внимательнее отнестись к тому, что с ними происходит сейчас. Я постоянно вспоминаю наших потрясающих педагогов, но, наверное, во время учёбы я их недостаточно ценила. Думаю, сейчас слушала бы их с гора-а-аздо большим интересом. Образование филолога, литературоведа – это классный фундамент. Но пробовать себя в профессии надо не после, а во время учёбы. Понимать, кто ты – журналист, преподаватель, учёный-лингвист лучше в студенчестве, пробуя различные варианты.

 Видеозапись церемонии вручения Премий Президента РФ.

Сюжет Первого канала о лауреатах премии Президента России молодым деятелям культуры за 2025 год.

Классическая история о первой любви звучит по-новому: с битами, речитативами и танцами. Сюжет по классике — Лиза переодевается крестьянкой, чтобы познакомиться с Алексеем, но подача необычная. Вместо привычного литературного языка — современный, близкий подросткам. И, судя по реакции зала, такой формат работает.

«Музыкальное сопровождение. Я впервые такое вижу, что именно на основе музыки делают какие-то спектакли. Это очень интересно. Прям вау! Оно очень хорошо показано в молодёжном стиле. И это показывает, что классика сейчас, я не знаю, более недооценена. А вот так — это довольно интересно»

Илья Долгов, зритель

«Интересный формат, очень интересный. Мне очень нравится этот формат. Я уже на четвёртом спектакле. На фестивале «Язык мира» была — два спектакля там посмотрела Московского рэп-театра. Очень хотелось пуститься в пляс. Музыка хорошая, кстати, и тема очень сохранена»

Альфира и Светлана, зрители

Создатели спектакля подчёркивают: форма важна, но она служит содержанию. Рэп и современный ритм помогают подросткам легче воспринимать классическую историю.

«Ну, изначально мы с Машей планируем сцену: что там должно быть, а чего не должно быть. Потом уже выделяем главные куски, выбираем из них слова, которые нужны, при необходимости используем лексику, подходящую к тому времени, или современную, если она тоже уместна»

Илья Додылин, режиссёр и автор рэп-текстов

«Стараемся соблюдать язык писателя — сейчас Пушкина — и подбираем слова так, как если бы он писал рэп»

Маша Додылина, режиссёр и автор рэп-текстов

Ритм задаёт не только текст, но и пластика. Над хореографией работали отдельно: движения подстраивали под музыку и характер героев, чтобы актёры одновременно читали, играли и танцевали.

«В этом есть сложность, конечно, но ребята, актёры уже такие специализированные, что они активно и танцуют, и читают рэп. Мы где-то делаем на это небольшие уступки, но в основном – нет»

Ольга Громова, хореограф

Спектакль получился лаконичным — длится около часа, а простые декорации и костюмы легко перевезти чтобы показать постановку в любой школе.

В этом проекте профессор искусствоведения, театровед Дмитрий Трубочкин обсуждает наиболее интересные премьеры театров России с ведущими театральными критиками страны.

О спектакле «Дубровский» Дмитрий Трубочкин беседовал с театроведом и театральным критиком Натальей Витвицкой. 

«Дубровский» – не первая постановка Мурата Абулкатинова на сцене Красноярского ТЮЗа, но первая его работа в качестве главного режиссёра этого театра. Как отметила Наталья Витвитцкая, этот спектакль вполне можно назвать своего рода творческим манифестом, предложением художественной программы для театра от его нового творческого лидера.

Все подробности  –  на медиаплатформе СМОТРИМ по ссылке на запись программы от 15.01.2026. Разговор о спектакле «Дубровский» - во второй части программы (08:45).

14 декабря прошёл итоговый показ лаборатории Театра горожан на тему «Подростки с правого берега». На сцену Красноярского ТЮЗа в этот раз вышли 7 подростков в черных брюках, темных рубашках и майках – выбранный стиль одежды и черный фон буклетов со ссылкой на чат психологической помощи определили серьезное отношение к начавшемуся спектаклю. Перед микрофонами парни и девушки рассказывали реальные и частично выдуманные истории о своей жизни на правобережье Красноярска, меняясь их авторством друг с другом; часть текстов транслировалась на экране, сопровождаясь аудиозаписью голосов.

Сначала ребята размышляли о будущем: о желании стать психологом или человеком без страха; о стремлении к зарплате в 300 тысяч в месяц и жизни с любящим человеком; или о том, плохо ли быть по жизни «туповатеньким». Многие хотят переехать в Москву, Питер, Казань или Японию. К Красноярску у подростков разное отношение: некоторые не видят в городе перспектив (один даже назвал его «городом депрессии»), а у кого-то нет конкретных претензий – просто хочется попробовать что-то другое. Только жаль, что они не сказали о том, готовы ли что-то сделать, чтобы место, где они живут, стало лучше – было бы интересно, если бы эта мысль развилась.

Следующий блок был полон довольно мрачных образов: встречи ребят с «гопниками» и наркоманами на улице, потасовка с кондуктором в автобусе, акты домашнего насилия и изгнания на улицу зимой, ложные обвинения в школе… Все это подчеркивало дистанцию между миром детей и взрослых, мечтами и действительностью.

Отдельно было отмечено, что «у нас в семье не принято разговаривать» и что это «норма»; после показа один из подростков в ответ на вопрос даже сказал, что если бы заранее рассказал свою историю родителям, то не сидел бы здесь. Но ребята смогли преодолеть стеснение и поделиться друг с другом и с режиссерами спектакля Дарьей Поповой и Антоном Остапенко своими переживаниями, хотя для некоторых это было непривычно и удивительно.

Также ребята описывали черты своего характера: кто-то сильно привязывается к людям, у кого-то проблемы с проявлениями агрессии, а кто-то не ощущает себя главным героем своей жизни (не видит в ней ничего особенного и не считает, что на что-то может повлиять). Несколько обособленно стояла тема мошенничества и его природы, но, как было сказано после, она была нужна некоторым ребятам, чтобы принять, что не они одни плохие на свете, что взрослые тоже живут, как хотят, и что непростые условия жизни влияют не только на детей.

Во время выступлений ребята собирали и складывали картонные коробки одна на другую и записывая на них маркерами ключевые слова из историй (что суетой и шуршанием несколько отвлекало от высказываний). Но в конце блока про мечты участники показа стали крушить картонное сооружение под песню с эмоциональным надрывом, в которой неоднократно повторялись слова «их не слышат» и «не стесняйся своих чувств». После они принялись собирать коробки вновь. Коробки могут восприниматься и как рухнувшие детские мечты, и как кирпичики стены, которой ребята пытались защититься от мира. Это разрушение – способ высвободить накопившуюся негативную энергию, заявить миру о боли внутри. А, возможно, кто-то хотел спрятаться в коробку от этого мира.

В ходе обсуждения зрительницей был задан вопрос, намеренно ли были подобраны такие мрачные истории. Но подростки отвечали, что не воспринимают их именно так – даже в рассказах о кондукторе и наркомане они находили веселое. И в представленной выборке историй у режиссеров не было направленности на негатив. Кстати, ребята сами принимали решение о своем участии в проекте. И хоть части зрителей позитива не хватило, дети подчеркнули, что на мир невозможно смотреть сквозь розовые очки.

Другие зрители положительно оценили спектакль, выражая свое понимание и принятие того, что чувствуют участники этой лаборатории Театра горожан, поскольку сами через подобное проходили и хорошо помнят свое состояние в подростковом возрасте. Некоторые зрительницы призывали остальных взрослых внимательнее и трепетнее относиться к переживаниям детей, ведь для подростков всё это впервые, они еще не знают, как реагировать на трудности, к тому же очень восприимчивы в этом возрасте. Взрослый, более опытный человек должен не обесценивать эти переживания, а поддерживать и помогать в решении возникающих проблем. Сами дети говорили, что хоть они не познали проблем взрослой жизни, тоже испытывают тяжелые эмоции. В конце даже родилось предложение повторно показать этот спектакль учителям.

Так чем же отличаются подростки правого берега Красноярска от подростков левого? В обсуждении говорилось о стереотипах, что на той стороне реки жизнь богаче, ярче, интереснее. Но зрители озвучили мнение, что ничем дети не только на двух берегах Енисея, но и в разных городах не отличаются – у всех подобные проблемы, все имеют схожие переживания.

Если взглянуть на окружающий мир глазами большинства подростков, то он представляется довольно жестоким, а спасение можно найти, скорее, в ином месте. И во многом тогда этот показ не столько о самих подростках и о том, как они видят этот мир, сколько о том, как он на них влияет и каких проблем он полон. А это вопрос уже к взрослым: способны ли они слышать и понимать подростков, помогать решать их проблемы и учиться жить в этом мире? В ходе обсуждения также возник вопрос уместности проведения границы между поколениями: разве поднятые проблемы взрослых не касаются, и они сами их не проживают? Поэтому этот спектакль стал своего рода срезом нашего общества.

Дмитрий Злобин