Даниил Ахмедов и его фэнтези-миры в ТЮЗе

08 июля 2026

Даниила Ахмедова называют визионером и главным визуализатором Красноярского ТЮЗа. Его спектакли — «Алиса», «Аладдин. Сын портного», «Гоголь. Экспонаты» — собирают полные залы уже больше десяти лет, получают «Золотые маски» и заставляют зрителей возвращаться в ТЮЗ снова и снова. В них летают ковры-самолёты, оживают буддийские головы и парит над залом Алиса. Но за каждой «картинкой» стоит не просто вау-эффект, а многослойная драматургия — для детей, подростков и взрослых, которые ищут в сказках не только волшебство, но и ответы на вечные вопросы. В преддверии премьеры по пушкинским сказкам режиссёр и художник в одном лице рассказал, как рождаются его миры, почему визуальный театр — это не красивая обёртка и что такое театр, который не стареет, а растёт вместе со зрителем.

Зайду с козыря, сразу признаюсь, что я люблю все ваши спектакли, но «Гоголь. Экспонаты» – один из самых ценных для меня в театральной картине города. А для вас? Что в нем такого, чего нет в других ваших спектаклях?

Он первый в моем личном рейтинге. Не потому, что остальные хуже, – просто там была особая моя включенность. Я исследовал глубину тестов Гоголя, собирал её по разным произведениям, и получилось самое важное высказывание лично для меня. Поэтому вдвойне приятно, когда зрители замечают не только «Аладдина» и «Алиsу», но и сложного Гоголя.

А как так сложилось в карьере, что вы пришли к визуальному театру?

Стечение обстоятельств. Все началось со «Снежной королевы». Тогда команде спектакля захотелось сделать не просто новогоднюю сказку для детей, а серьезное, смысловое высказывание, где была бы объемная работа всех цехов: и композитор, и хореограф, и сложная режиссура. И мне тоже хотелось создать мир, который был бы равноправной частью этого высказывания. Так получилось, что визуальная составляющая взяла на себя больше, вышла на первый план. Ученые говорят: мы воспринимаем 70 % информации глазами. В моих спектаклях форма действительно выходит на первый план. Но за ней всегда стоят музыка, хореография, драматургия и литературные смыслы. Это как слоеный пирог: каждый новый пласт открывается постепенно. «Снежная королева» получилась именно такой, хотя специальных целей удивить кого-то я не ставил. Просто доверился процессу.

Это доверие – оно ведь не только ваше, но и театра?

Абсолютно. Нафантазировать можно много, талантливых ребят в мире хватает. Но важно, чтобы режиссер посмотрел эскизы, выслушал и сказал: «Да, идём». Зачастую художники предлагают безумные идеи, а им не доверяют. Здесь – доверили. И театр тоже подхватил, вложился. Без этого триумвирата – художник, режиссер, театр – ничего бы не выстрелило. Тем более для спектакля «6+» это был риск: казалось, что слишком сложно, слишком агрессивно для детей. Но спектакль идет до сих пор. И уже выросло несколько поколений детей, которые приходят к нам снова.

Как рождаются ваши визуальные миры? С чего начинается спектакль: с идеи, материала, случайного образа?

Все начинается с выбора материала. Это главная отправная точка. Режиссер определяет направление, мы обсуждаем с театром, жмём руки – и дальше я начинаю эту историю «раскручивать», как пружину. Добавлять слои, усложнять. Сейчас, например, занимаюсь сказками Пушкина. Я понимал: я – визуальщик, мне интересен мир фэнтези, сложно сочиненный, не бытовой. Поэтому выбрал сказки. Перечитал, освежил в памяти, сузил выбор до пяти, потом до трех – «Сказка о царе Салтане», «Сказка о Мертвой царевне и семи богатырях», «Сказка о Золотой рыбке». А дальше в размышлениях начинается самое интересное: почему старик со старухой живут в землянке тридцать три года и у них нет детей? Какие отношения у мачехи и падчерицы? Ты углубляешься, разбираешь, и постепенно, как из пластилина, начинает лепиться образ. Делаешь эскизы, презентацию, запускаешь в цеха. И параллельно приступаешь к репетициям.

А для артистов начало работы – это всегда чистый лист?

Да. Ты полгода-год вынашивал идею, погрузился в новый мир. А у них – пустота. Им нужно объяснить, показать, ввести в эту вселенную. И тогда начинается совместное сочинительство. Подключается хореограф, художник по свету, композитор. Мы с Женей Терёхиной работаем уже много лет, и в нашей совместной работе бывает так, что мы с ней пообщаемся, после разговора у нее рождается музыкальная линия, и я могу от неё оттолкнуться даже. Она присылает музыку, я слушаю в наушниках и вижу сцену – ритм, настроение, эмоцию.

Что растит ваш визуальный багаж?

Все. Насмотренность. Мировая живопись, архитектура, кино, мультипликация, фэшн-индустрия. Никогда не знаешь, что тебя натолкнет – старый голливудский фильм или случайная выставка. При этом мы живем в реальности, и то, что происходит в культуре сегодня, – за окном, – нельзя игнорировать. Ты должен держать руку на пульсе всего. И из этого огромного микса рождается твоя история.

Вы всегда берете не одну историю, а несколько, миксуете, уходите от прямого прочтения. Почему?

Мне скучно делать «в лоб», чтобы все сразу поняли: вот это про то, закончилось этим, жили долго и счастливо. Я сам себе усложняю задачу. Если брать Гоголя – я ориентируюсь не на одно произведение, а соединяю их. В случае с «Аладдином» у нас не было пьесы – мы брали текст из книги, переносили его в прямую речь, выбирали важные сцены. То же будет и с Пушкиным. Я не даю артистам однозначных ответов. Мы не ставим финальных точек. Задаем зрителям несколько вопросов – и пусть каждый выбирает, как ответить сам. Я люблю выходить после спектакля в фойе и прислушиваться к впечатлениям зрителей, и иногда они трактуют финал так, как я даже не предполагал. Оказывается, можно прочесть вот так, а можно – иначе. Это как с фильмами, которые смотрел двадцать лет назад: пересматриваешь и понимаешь, что там вообще другие смыслы.

Получается, идея спектакля не должна звучать вслух?

Ни в коем случае. Персонажи не должны произносить идею. Она должна возникнуть у зрителя в голове. Он смотрит – и в какой-то момент щелкает: «А, так вот это про что». В этом вся соль. Да, кому-то это сложно, кто-то не поймет – как в Гоголе, если не читал. Но если из зала из трёхсот десяти человек хотя бы несколько выходят с этим щелчком, приходят снова, приводят других – значит, я двигаюсь в правильном направлении. И я дорожу этой обратной связью больше всего.

Как вы отмечали, получается слоеный пирог: дети считывают одно, взрослые – другое. Это же как современное искусство, где зритель остаётся без готовых ответов, но получает поле для интерпретации.

Именно. В «Аладдин. Сын портного» то же самое. Дети приходят за картинкой, спецэффектами, полетами, фокусами. Им достаточно яркого зрелища. А взрослые видят историю отношений, психологические триггеры, сложные связи между мужчиной и женщиной. Каждый берет свое. Я придерживаюсь этой концепции – слоеного пирога. И мне кажется, в этом и есть театр, который не устаревает.

Но это сложный путь. Есть текст, который сразу выкладывает все на полочку. Вы же идете через образ, работу с артистами, сопротивление материалов.

Люди, которые связывают жизнь с театром, – все немного странные. И я в том числе. Моё занятие должно быть в первую очередь интересно мне самому. Тогда что-то получится. Неважно, шьёшь ли ты обувь, печёшь торты или ставишь спектакли – интерес должен быть искренним. Ты должен кайфовать от процесса. Мне интересно, когда сложно. Когда тебя не сразу понимают – и артисты, и цеха. Когда десять мастерских говорят: «Это невозможно, не полетит, не выгнется». И ты споришь, доказываешь, показываешь референсы, объясняешь на пальцах. Это борьба. Но я, видимо, без этого не могу. Я от этого получаю удовольствие. В моменте, когда твоя мысль материализуется. Сначала это – эскизик, макетик. Потом – сцена. И вот уже живые люди ходят, говорят, летают, танцуют. Все движется, машинерия работает, декорации дышат. Смотришь и понимаешь: этого не было – я это придумал, мы это сделали. И когда спектакль складывается, на него приходят зрители, приходят снова, приводят детей, а те уже выросшие приводят своих – мне больше никаких бонусов не надо. Это истинное наслаждение.

Но можно же упростить: взять готовую пьесу, раздать текст, нашить костюмов...

Можно. И это тоже имеет право на существование. Пусть будет такой театр. Но мне интересно другое. И, наверное, у меня бы даже не получилось иначе. А это – получается. Значит, я этим и буду заниматься.

Это же целый образ мышления: как рождается и как воплощается в жизнь?

Наверное, да. Мне хочется верить, что у меня креативное мышление. Я визионер, визуальщик. Я воспринимаю мир через цвет, свет, метафоры, формы, образы. И уже потом наполняю их смыслами. Иногда сначала рождается идея, и ты думаешь: «Это важно, это нужно протянуть. Но через что? Через какой предмет? Через какой образ?» По-всякому бывает. Это полная свобода. Нет рецепта, нет инструкции. И мне кажется, конец карьеры – когда ты точно знаешь, как сделать успешный спектакль. Все равно всегда поиск. Всегда переживания. Всегда синдром самозванца: «А вдруг это просто случайно? А вдруг больше не получится? А вдруг никто не придет?» И я сейчас не лукавлю. Это правда. Ты через эти мысли, сомнения перешагиваешь – и делаешь. До последнего. Со стопроцентной включенностью.

Но при этом у вас выстраивается точная архитектура: драматический компонент, визуальный, музыкальный. Как вы настраиваете этот баланс, чтобы все не распадалось?

Это и вкус, и опыт, и постоянная сверка с командой. В моих спектаклях я беру на себя и сценографию, и костюмы – не потому, что не умею делегировать, а потому что в вопросах вкуса, эстетики, стиля правильнее, когда все ведет один человек. Подвести под один знаменатель, выдержать в единой стилистике. А потом подключаются композитор, хореограф, художники по свету и видео. Мы смотрим прогоны и честно говорим друг другу: здесь перевес драматизма, здесь слишком много хореографии. И находим баланс. Но на берегу мы договариваемся о главном: я делаю визуальный театр, театр художника. Форма – на первом плане. Но не визуал ради визуала, не красота ради красоты. Мы не в цирк уходим. Важно, чтобы у зрителя остались мысли, вопросы, ощущение, что он соприкоснулся с чем-то важным.

Говорят, вы стираете границы между искусствами, создаете синергию...

Да, я все время подогреваю свой интерес. Можно просто выйти и спеть песню – многие так делают. А можно спеть ее, летая над залом. Или находясь в стеклянном кубе. И добавить пластику, видео, поменять угол зрения. Я постоянно задаю себе вопрос: «А можно так? А давайте так?» Но опять же – не трюк ради трюка. В «Аладдине» уместны полеты и фокусы, в «Гоголе» их почти нет – и он при этом один из самых дорогих для меня спектаклей. Все служит материалу. Каждый раз подход разный. И это держит в тонусе. Мы в сценическое полотно закладываем цитаты из живописи, общего культурного контекста. Но не чтобы похвастаться, а потому что эта картина, этот образ работает на драматургию, на автора, на историю. Пусть 70% зрителей не заметят, но если кто-то увидит «Полет влюбленных» Шагала в одной из знаковых сцен, это уже ценно. Это не пасхалка в киношном смысле, это другой уровень диалога со зрителем. Ты проживаешь не созерцание, а погружение. Материал проникает в тебя, и ты его перерабатываешь.

И при этом вы не требуете от зрителя предварительного чтения?

Хочется, чтобы человек пришел и без подготовки унес что-то свое. Что-то понял, что-то не понял – и ушел с вопросами, на которые будет искать ответы дома. С Гоголем сложнее, с Пушкиным – иначе. Пушкин у нас в ДНК, мы его впитали с детства. Начинаешь фразу – и знаешь продолжение. Но именно это и создает сложность.

Давайте раскроем карты – следующий ваш спектакль в ТЮЗе по сказкам Пушкина выйдет этой осенью?

Да, премьера в конце ноября. Мне давно хотелось поработать именно с этим материалом. Даже когда выбирали между Пушкиным и Гоголем, – тогда взяли Гоголя, потому что меня с детства привлекает его мистика, чертовщина, таинственность. Но после «Снежной королевы» стало понятно: мне интересен мир сказок, фэнтези, придумывания новых миров. И мы, конечно, пришли к Пушкину.

И сразу Лукоморье?

У меня, как у любого читателя, наверное, «Пушкин» – это сразу Лукоморье. Может, это банально. Но как визионер я вижу этот мир: русалок, витязей в чешуе, колдуна, царя. Что такое Лукоморье? Это мировая ось, мир между мирами. Баба-яга – страж входа, проверяет, как ты пойдешь дальше. Волк – проводник. Кот на цепи – цикличность бытия. И в этом разбираться, изучать – невероятно интересно. Я хочу взять пролог из «Руслана и Людмилы» и начать с него свой спектакль.

Потому что это и есть вход в мир?

Да. Сам Пушкин так сделал: он вставил Лукоморье как пролог к «Руслану и Людмиле», чтобы читатель был готов к тому, что дальше может быть все что угодно. Несмотря на то что основным материалом для будущего спектакля стали сказки Пушкина без Лукоморья эту вселенную представить сложно, поэтому именно этот образ станет отправной точкой.

Это как рамка, в которой существуют сказочные персонажи. А вы помните свое первое столкновение со сказками Пушкина в детстве? Может, тогда уже родились образы, которые хочется передать сейчас?

Да, помню. У мамы была книга – она сшила вместе несколько тоненьких изданий с картинками. И читала мне. Я до сих пор вспоминаю эти яркие образы: Иван-царевич на Сером Волке, царевна в темнице тужит, волк ей верно служит. Эти картинки – и еще старая мультипликация – отложились во мне визуальным отпечатком. Я их вспоминаю до сих пор.

А про что для вас сейчас сказки Пушкина? Не было желания их осовременить?

Мы с артистами как раз это разбираем. Их можно перенести в современность, погрузиться в психотипы, в бытовые ситуации. Есть даже сериал «Сказки Пушкина для взрослых». Но я боюсь закопаться в этой бытовухе. Для меня важны визуал, мифология, фантазия. Не хочется приземлять Пушкина человеческими разборками – кто и кого приревновал. Там заложено что-то гораздо более глубокое. Осовременить можно, но пока не хочется. Для меня важно найти именно пушкинское ощущение мира и рассказать эту историю через образы.

Вечные темы ведь никуда не делись...

Да, ревность, зависть, жадность – они были и будут, поэтому классика, которая работает со всеми этими темами, всегда остается актуальной. Но я хочу затронуть в «Сказках Пушкина» и философские смыслы: человек и Бог, борьба света и тьмы, добра и зла. Это рамка всех рамок. Вот такие истории. Просто и глобально.

В ваших спектаклях всегда есть спецэффекты. Здесь тоже будет театральная магия?

Безусловно. Мы живем в мире, где дети выросли на «Гарри Поттере» и «Звездных войнах». Их уже не так легко удивить. Но очень важно, что во мне до сих пор живет внутренний ребенок. Он радуется, когда летает ковер в «Аладдине», когда голова Будды движется, когда Алиса парит над залом. Я сам первый кайфую от этих «игрушек». Они стали дороже, сложнее, но восторг остался. И я буду продолжать радовать своего внутреннего ребенка.

Вы создаете настоящие «живые картины» – декорации в этом спектакле тоже будут масштабными?

Да, декорации создаются сразу в нескольких городах. Часть конструкций изготавливают в Москве, часть – в Санкт-Петербурге, некоторые элементы производятся в театральных мастерских. Такой подход продиктован не желанием распределить работу, а масштабом проекта: собственные мастерские просто не способны выполнить весь объем в одиночку. После этого все конструкции со всей страны доставляют на площадку грузовыми фурами, где их собирают воедино.

Вы создаете пространство для удивления. И дети, и взрослые считывают это?

Ребенка не обманешь. Взрослый может промолчать, дипломатично пропустить мимо, но ребенок – он либо верит, либо нет. И если он не верит – ты потерял его. Высший пилотаж – удивить ребенка. Когда он верит, что Алиса летает, а перед его глазами происходит настоящее волшебство – значит, мы все делаем правильно. Это наш кайф.

Но ведь важен баланс: с одной стороны, воплотить сложную идею, с другой – сделать доступным для всех возрастов...

Да, мы не делаем спектакли для избранных. Мы возвращаемся к слоеному пирогу: ребенок считывает одно, взрослый – другое, пенсионер – третье. Я переживал, что в «Гоголе» громкая сцена отпугнёт пожилых зрителей. А потом вижу – сидят две дамы преклонных лет, смотрят до конца, аплодируют. Они видели сотни прочтений классики с дамами в кринолинах и с веерами. А тут звучит Party like a Russian, и им нравится. Значит, мы на верном пути.

Как вы думаете, почему ваши спектакли становятся хитами? Выключайте скромность!

Я не ставлю такой цели. Я искренне верю: если ты честен с собой, если делаешь с любовью, без халтуры, без лукавства – тогда что-то получается. Я просто занимаюсь тем, что люблю. Когда приходит обратная связь – это бонус. Но я не работаю на кассу или на ожидания публики. Это конец карьеры. Я берегу своего внутреннего ребенка и просто делаю то, что мне интересно.

Визуальный театр существует на границе перформанса и зрелища. Как спектаклю не превратиться просто в красивые спецэффекты?

Ключевое слово – оставаться живым. Спектакль тяжелее сохранить, чем создать. Уходят артисты, стареют костюмы, механизмы. Важно, чтобы у всех горели глаза. Чтобы идея, заложенная много лет назад, не выветрилась. В этом будущее визуального театра – не в гонке за формой, а в умении сохранить живое сердце спектакля. Это дороже любых спецэффектов.

А как вы вообще все это выдерживаете? Ведь это колоссальная нагрузка: и творчество, и структура, и люди, и организация...

Я еще и главный художник театра, у меня есть ежедневные обязанности. С артистами я говорю на одном языке, с плотниками и сварщиками – на другом. Художник-сценограф по образованию – это прирожденный балансер между творцами и технарями. Мне это помогает: я сам могу поговорить с артистами, а потом прийти к мастерам и сказать: «Нужны крылья, которые распахиваются, и тросики, чтобы взлететь». Образование сценографа дает мне этот навык. Режиссерскую роль мне было сложнее примерить, и я до сих пор притираюсь к ней. А вот функция художника – она моя. Я системный человек, люблю таблицы, структуру. В хаосе сложно существовать, поэтому все у меня разложено по полочкам.

Век технологий, нейросети... Вы не боитесь, что театр потеряет актуальность?

Нет. Театр – это живое. «Титаник» мы смотрим в кино уже двадцать лет, и он остается прежним. А «Алиsа», поставленная двенадцать лет назад, сегодня – совсем другой спектакль. Артисты поменялись, третья девочка играет маленькую Алису. Всё происходит здесь и сейчас, в метре от тебя. Живые эмоции, живые глаза. Нейросети – прекрасный инструмент, я сам с ними играю, рисую, сочиняю. Но они не заменят живого человека на сцене. Театр – он про правду. И пока есть эта правда, театр будет жить.

Красноярский ТЮЗ сегодня – одна из самых сильных точек развития визуального театра в России. Как вы видите будущее этого направления? Куда оно должно двигаться?

Я, честно говоря, не очень люблю громко говорить о своем театре в таких масштабах – директор, наверное, меня за это поругает. Но если серьезно, то для меня главное не в том, чтобы кричать о себе. Главное – сохранить то, что у нас уже есть. И это тяжелее, чем создать что-то новое. Визуальный театр – это не про гонку за спецэффектами. Это про способность удерживать идею, про то, чтобы у артистов горели глаза, про то, чтобы спектакль не выветривался, не становился рутиной. Материальная часть стареет, люди уходят, приходят новые, механизмы изнашиваются. Но если внутри остается живое зерно – если спектакль дышит, если в нем есть что искать и открывать заново, – он остается театром, а не просто красивой картинкой. Мы стараемся это сохранять. Поддерживать и развивать – не вширь, а вглубь. Не множить количество, а беречь качество. И если нам это удается – значит, мы движемся в правильном направлении.

Фото: Ксюша АРБУЗОВА

Текст: Александра ТАЯНЧИНА

журнал «Стольник», июль-август 2026